ИЗЮМИНКА
ПРОГУЛКА
МЕГАПОЛИС
ВЕТЕР ПЕРЕМЕН
КЛУБОК
33 УДОВОЛЬСТВИЯ
БЕРЛИНЦЫ
PROMO
Открытая сцена
Готовим с изюминкой

Новые рубрики?
Да!
Нет!





PressaRUвDE - Русская пресса (газеты, журналы) Германии.
Берлинцы 
Берлин и Пастернак  


«Февраль. Достать чернил и плакать», - эти строки являются одними из самых известных у Бориса Пастернака и обязательно встречаются в школьных хрестоматиях. Написаны они были в 1912 году, гораздо раньше берлинского периода творчества поэта. И всё-таки роль «русского литературного Берлина» в творческой биографии Пастернака нельзя недооценить.


«Борис Пастернак: огромные глаза, пухлые губы, взгляд горделивый и мечтательный, высокий рост, гармоничная походка, красивый и звучный голос… - так вспоминал о поэте художник Юрий Анненков, который в Берлине в 1921 году нарисовал его замечательный карандашный портрет. - Встречи и разговоры с Пастернаком, как бы кратки они ни были, меня всегда волновали. Его особая форма речи, столкновения поэтической отвлечённости с уличной повседневностью, сплетение синтаксического своеобразия с бытовым щебетом, и так – о чём бы мы ни говорили: о любви, об искусстве или о какой-нибудь мелочи…» Именно на 20-ые году приходится важный этап поэтического становления Бориса Пастернака, и именно с начала 1921 года становится возможным говорить о начале его печатной биографии: в Берлине поэт получил возможность регулярно печататься .

Казалось бы, в решении Пастернака поехать в Германию ничего необычного не было, учитывая обстановку тогдашнего времени. В Берлине и его пригородах в 1921 – 1923 находилась примерно треть русского населения Германии, в этом городе сложился мощный культурный центр. Правда, русские жили довольно изолированно. Сын Леонида Андреева Вадим писал в своих воспоминаниях: «Два города – немецкий и русский, - как вода и масло, налитые в сосуд, не смешивались друг с другом». Эмигранты ненавидели все немецкое, читали только русские газеты, благо в них тогда недостатка не было, языка «аборигенов» не знали, и в большинстве своём ничего, кроме «битте», выдавить из себя не могли. Кстати, сам Пастернак прекрасно знал немецкий и очень его любил – тот «настоящий язык, на котором написан Фауст». Для многих в послереволюционных скитаниях Берлин стан не конечным пунктом, а лишь перевалочным, небольшой остановкой в пути, необходимой, чтобы подумать, собраться духом и силами. Было две возможности: либо поехать дальше, в глубь Европы, либо вернуться в Советскую Россию. Кому-то в Берлине очень хорошо работалось, кто-то удачно занимался издательской и книготорговой деятельностью. Пастернак любил демонстративно указывать на свою несовременность и аполитичность. В 1920 году в Берлин перебралась семья поэта – его родители и сестра. Надо сказать, что семья у Пастернака была уникальная, и невозможно было, будучи воспитанным в обстановке, где всё побуждало к творчеству, не стать ярким, интересным человеком: отец поэта, Леонид Осипович был академиком живописи и известным художником, а его мать, Розалия Исидоровна – великолепной пианисткой. Её игрой заслушивались все известные гости, которых принимали в доме, в том числе и Лев Толстой, и Александр Скрябин. От блестящих приёмов не осталось и следа, теперь семья ютилась в небольшой квартирке в Шарлоттенбурге.

Многие биографы полагают, что Пастернак, поменяв один центр литературной жизни на другой, таким парадоксальным образом пытался сбежать от свалившейся на него вдруг известности. Вот что говорил о своём решении он сам: «Я его в Германию на полгода или на год, если удастся. Еду работать. То же неумение жить не дает мне возможности поделить время между работой и не-работой, как того требует Москва. Я знаю, что внешне – порчу себе, так как, несомненно, меня в мое отсутствие быстро покатят вниз, как вкатили, меня не спрашиваясь, наверх – на высоту вполне условную, ещё пока не заслуженную и малопонятную. В Берлине Пастернак хотел опубликовать сборник «Темы и вариации», купленный потом владельцем издательства «Геликон» А. Г. Вишняком с правом продажи книг в России.

Пастернаку не удалось застать в Берлине Марину Цветаеву, что его очень и очень огорчило, однако он встретил Владимира Маяковского, приехавшего в середине октября, и поэты помирились и восстановили прерванные было отношения. Их дружба продолжалась несколько лет. Пастернак очень любил Маяковского и его творчество, и в своём стихотворении 1923 года, начинающегося строкой «Нас мало. Нас, может быть, трое…», он имел в виду трёх «поэтических избранников» - Маяковского, Асеева и себя. Однако в России отношения испортились. Пастернак писал о Маяковском: «Я не понимаю его пропагандистского усердия…подчинения голосу злободневности…Это, на мой взгляд, Маяковский никакой, несуществующий. И удивительно, что никакой Маяковский стал считаться революционным… Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было его второй смертью». Однако «первую смерть» Маяковского, его самоубийство, Пастернак искренне оплакивал – и в стихах, и в документальной повести «Охранная грамота».

Когда в начале тридцатых годов Сталину понадобилась кандидатура «первого придворного поэта», его выбор сначала пал на Пастернака. Попытались слепить миф о потомственном интеллигенте, который не предал родину и направил свой талант на службу новому режиму. Однако с предложенной ролью Пастернак справлялся из рук вон плохо, и было решено заменить его Маяковским. Тут дело обстояло проще: он уже умер, а потому мог без помех оставаться «самым лучшим и талантливейшем поэтом эпохи».

А в Берлине 20 октября 1922 году два поэта дружно читали свои стихи в кафе «Леон» на Ноллендорфплатц. Об этом вечере есть очень много воспоминаний, одно из самых ярких – воспоминания Андреева. «Пастернак стоял несколько боком к залу, невысокий, плотный, сосредоточенный….Синий пиджак, сильно помятый, сидел на нём свободно и даже мешковато. Яркий красный галстук был повязан широким узлом и невольно запоминался – впрочем, этот галстук у него, вероятно, был единственным: сколько раз я потом ни встречался с Борисом Леонидовичем в Берлине, всякий раз мне бросался в глаза острый язык пламени, рассекавший его грудь… Пастернак произносил слова стихов ритмично и глухо. Почти без жестов, в крайнем напряжении и абсолютной уверенности в музыкальной точности произносимого слова.


Не он, не он, не шепот гор,

Не он, не топ подков,

Но только то, но только то,

Что – стянуто платком.


И только то, что тюль и ток,

Душа, кушак и в такт

Смерчу умчавшийся носок

Несут, шумя в мечтах».



Часто заходил Пастернак и в кафе «Ландграф», где беседовал с Ходасевичем, Белым, Шкловским, Зайцевым и Оренбургом. Сын поэта Евгений Пастернак впоследствии писал, что именно в Берлине его отец осознал парадокс широкого признания своей поэзии: его стихи любили и в то же время не понимали. Считалось, что в случае с Пастернаком это необязательно. Он очень мучился из-за этого и пришёл к выводу, что нужно начать вся заново: «Я пишу, а мне все кажется, что вода льется мимо рукомойника… Я хочу, чтобы мои стихи были понятны зырянам».

Приблизительно в это время, около ноября 1922 года, Пастернак начинает понемногу отходить от знакомств в прежней эмигрантской среде: он был глубоко разочарован, не желал принимать участие во внутренних конфликтах, которых было много, и далеко не самых красивых, а главное – он хотел уединиться и полностью сосредоточиться на работе. Гржебин, всесильный берлинский издатель, охотно печатал Пастернака, однако тот не принимал участия ни в каких периодических изданиях, настаивая только на выходе своих книг. Исключением стало лишь стихотворение «Матрос в Москве», напечатанное в 1921 году в литературном альманахе «Струги». Правление берлинского Союза русских писателей и журналистов ожидало, что Пастернак вот-вот станет членом Союза, однако этого так никогда и не произошло. Пастернак всё больше и больше чуждался прежних антисоветски настроенных знакомых, и, по воспоминаниям Арбатова, «всё больше склонялся к дружеским беседам с группой писателей, возвращение которых в «Совдепию» ожидалось со дня на день. То были: Ал. Толстой, …, Викт. Шкловский…Даже с молодым тогда поэтом Николаем Оцупом он не пошел на долгий дружеский разговор, хотя тот недавно приехал из Ленинграда, но держал путь на Париж… В те … вечера, Пастернак был задумчивым и рассеянным. Может быть, он переживал внутреннюю борьбу: возвратиться ли в Москву или идти на разрыв с Родиной. Поэт решился на первое».

Тот перелом, который происходил в творческой и жизненной биографии поэта в 1922-1923 году, проявился именно в скромности и незаметности поведения Пастернака в Берлине и в изменениях его поэтических установок после возвращения в Москву. Поэт обратился к революционной тематике. А те метания и сомнения о том, что же дальше, которые Пастернаку пришлось пережить в Берлине, были частично отражены в романе «Доктор Живаго». Эта книга стала для него тем, о чём он мечтал – «кубическим куском горячей, дымящейся совести».

Любовь Коротецкая



 

Другие статьи в рубрике «Берлинцы»
ноябрь 2009: «Поэтесса обездоленных»
сентябрь 2009: «Талант быть счастливой»
август 2009: «Письма русского путешественника»
июль 2009: «Крылья детям»
июнь 2009: «Иосиф Райхельгауз»
июнь 2009: «Голубой ангел Берлина»
апрель 2009: «Шендерович в Берлине»
апрель 2009: «Сказка музыканта»
март 2009: «Судьба женщины»
январь 2009: «Гришковец в Берлине»
декабрь 2008: «Оскар для Алисы Фрейндлих»
ноябрь 2008: «Образ немца»



Об "Изюме"
Архив выпусков
Распространение
Реклама
Контакт

Добавь анонс!
Добавить объявление
Войти в справочник
Партнерская программа
Русская пресса
Bowling Berlin







© 2005-2017 Designstudio pixelplant